?

Log in

No account? Create an account

Entries by category: лытдыбр

Уроныч

Мужественное бородатое лицо, боцманская трубка и обольстительная нижняя губа – полная, чувственная, четко очерченная, как у Марчелло Мастрояни. Нет, конечно, такой не может сидеть на сайте знакомств – фото дернул у какого-то актера. Хотя странно: пересмотрев километры голливудских фильмов, я не могу вспомнить, какого именно…

В скайпе он оказался почти таким же красивым как на фото и сообщил, что давно положил на меня глаз. Похоже, Тот, Кого Нет, очухался и решил компенсировать все, что натворил до сих пор. В надежде на чудо я кое-как нарисовала глаза и рот и выбралась на свидание – первое после крайне болезненного разрыва. Read more...Collapse )

http://www.sunround.com/club/journals/33zagorska.htm

Американская мечта -7

Когда я вернулась в Днепропетровск, работы у меня уже не было – нашу газету купил какой-то новоукраинский концерн и в сотрудниках они не нуждались. Это было грустно, но логично и вполне ожидаемо . Никаких компенсаций нам не полагалось, так как капитализм в Украине был еще совершенно диким. Положение мое таким образом становилось угрожающим – я буквально повисла в воздухе без всяких источников дохода. Джей все так же звонил и обещал не дать мне умереть с голоду – однако деньгами не баловал.

Я подала документы в израильское консульство и одновременно занялась продажей квартиры. Почему именно израильское, а не германское или американское? Да потому, что мне не терпелось что-то предпринять. Днепропетровск в одночасье опротивел до полной невозможности жить в нем, а Германию надо было ждать долго и неторопливо. Кроме того, Израиль был родиной Джея, и мне хотелось познакомиться с его истоками и овладеть его родным ивритом – для пущей успешности нашей будущей семейной жизни.

Как я перебиралась можно прочесть вот здесь, здесь и здесь.

Надо отдать должное Джею – он совершенно не настаивал на Израиле и говорил, что с его работой ему совершенно все равно в какую страну ездить – хоть в Германию, хоть в Албанию. Несмотря на то, что албанский хай-тек не так, чтобы слишком известен в мире. Джей вообще был мало патриотичен и соответственно крайне лев в своей политической ориентации. Именно по его наводке я, не успев толком приехать «в страну», прямиком отправилась голосовать за Барака – Джей сказал, что так надо.

Он прилетел в Израиль сразу за мной и мы тут же сняли небольшую квартирку в Ришоне. Через две недели прибыл мой багаж. Ящик с книгами был почему-то открыт и декабрьский дождь поливал любимые обложки: Чехов, Фейхтвангер, Довлатов… Было грустно и как-то символично. И действительно – с тех пор я их так ни разу и не открыла. Зато сразу погрузилась в чтение книг по еврейской истории – очень хотелось понять, куда же я приплыла и что тут происходило до меня.

Еще какое то время мы с Джеем путешествовали - впрочем, это был уже не слишком удачный сиквелл Праги. Джей методично показывал мне страну, читал лекции по истории Израиля и покорно оплачивал все необходимые покупки. Но энтузиазма у него поубавилось и он уже нередко намекал на мое транжирство. Особенно плохо обстояло дело с Машкой. В эти первые израильские недели она была подавлена и почти невменяема: толстый и комплексующий по этому поводу подросток, она кидалась на всех как затравленный зверек, а Джея просто возненавидела. Он раздражал ее всем – своим присутствием, размеренной речью, английским, которого она совсем не понимала, и даже специальными котлетами без лука чеснока и хлеба, которые приходилось ему готовить.

Джей отвечал ей взаимностью. Он не был простым и добрым человеком, и отношения даже с собственными детьми у него не заладились. Всего один раз за весь этот период ему позвонила дочь – попросить денег на предстоящую свадьбу. Джей отчаянно торговался и довел ее до истерики. А Машку он и вовсе предлагал сослать обратно в Днепропетровск. «Это тупая украинская баба – говорил он мне – настоящая дебилка. Ты просто не знаешь, что такое умный еврейский ребенок».

Жуткая тоска охватывала меня от таких слов, но сказать ему «пошел вон» я не решалась – слишком страшно было остаться одной в незнакомой абсолютно стране. Я продолжала цепляться за рассыпавшуюся в прах мечту – как утопающий за соломинку. Кроме того, оказалось, что я беременна и Джей потребовал избавиться от ребенка. Он оплатил операцию и все время был рядом, но потом неизменно отмечал, что «поддерживал меня в этот нелегкий период». Видимо полагал, что тут могли быть варианты.

А потом Джей уехал обратно в Бостон, звонки становились все реже и наконец он сказал мне открытым текстом, что вся эта история слишком напрягла его и мой переезд представляется ему совершенно нереальным.

Сказать что я была расстроена этим – значит, ничего не сказать. Убита - вот, наверное, самое точное слово. Причем к Джею у меня никаких претензий не было – он поступал так, как считал нужным. Я возроптала на Господа: что ты еще от меня хочешь – спрашивала я невидимого еврейского Бога. – Мало я, что ли, старалась, мало терпела? За что ты меня наказываешь на твоей же обетованной земле?

И знаете, Господь мне ответил - правда, в очень ироничной манере. Через несколько дней раздался ночной звонок – это была Аня. Она звонила из Америки, куда вызвал ее после трех дней знакомства некий Роджер – очень славный пожилой дядечка, вице-президент какого-то там банка. Анка тараторила не умолкая – о голландских каминах, итальянских ликерах и огромном доме, который ей предстоит обставлять по своему вкусу. В этом доме Аня живет и до сих пор – они с Роджером поженились и как-то, в общем, поладили. Впрочем, скоро ей предстоит переезд – Роджер уходит на пенсию и меняет вьюжный морозный Баффало на город-курорт Майами, штат Флорида, где его 84-летняя мама гоняет крикетные шары в роскошном доме престарелых.

А Джей недавно приезжал в Израиль и настоял на встрече. Сухонький, сморщенный он вдумчиво копался в поданой на ужин рыбе и бросал исподтишка похотливые взгляды. После меня у него были еще две женщины – психолог и психотерапевт. Но с ними тоже ничего не вышло - одна жила чересчур далеко от Фритауна, а у второй были невоспитанные дети.

Американская мечта - 6

Великолепие Праги открылось мне не сразу. На первом плане все же был Джей – родное лицо в этих аэропортовских джунглях, где никто не говорил по-русски. Я бросилась к нему в объятья и почувствовала себя дома. Он был надежен и заботлив, как сорок тысяч братьев, а его высокопарный английский показался мне уютным и привычным словно нянина колыбельная. О чем мы тогда говорили, я уже не помню, да это и неважно. Поток настоящей жизни подхватил меня, я растворилась в нем и летела, не размышляя куда и зачем. Замки Фата-Морганы проплывали за окнами трамвая, который вез нас к маленькому отелю под названием «Била Лабут» - «Белая Лебедь».

При этом я ни на минуту не забывала о Праге и впитывала ее с жадностью неофита. Город удивительно напоминал мне Львов, где я родилась и прожила первые двадцать лет жизни. Потом уже я поняла, что вся Европа в сущности напоминает его – потому что Львов и был ею. Дребезжание трамваев по мощеным улочкам звучало как подзабытая, но любимая мелодия, а серенький моросящий дождь был куда родней размашистых степных ветров так и не ставшего моим Днепропетровска. Круг замкнулся, я вернулась в детство.

Сказочный сон продолжался неделю, и эта неделя была безукоризненной. Педантичный Джей расписал наше время поминутно, и впечатления сменялись со скоростью мультиков. Уютные круглые площади, ажурные фонтаны, остроконечные соборы окруженные анемичными и покрытыми зеленой патиной святыми. Домик безумца Кафки – крошечный, как игрушка и древний до нереальности – так вот откуда растут ноги у его сумеречных фантазий! А эти прелестные чешские слова на вывесках: немоцница (больница), потравыны (еда), позор (внимание)! Как человек, неравнодушный к языку, я просто умилялась их неожиданности и в то же время узнаваемости. Ласковые и гостеприимные чехи резко отличались от мрачных, нищих украинцев, которые ходили, уткнувшись носом в асфальт - словно грибы собирали. Я постоянно завязывала разговоры на улицах и в магазинах, вновь и вновь убеждаясь, что на английском действительно можно общаться - кто бы мог подумать! А волшебная праздничная гирлянда продолжала раскручиватья перед глазами - мосты, соборы, органы, замки. Парки, скверы, фонтаны. Лавочки, магазины и рестораны, рестораны, рестораны… Они почти затмевали для меня красоту города – как же я оказывается голодала все эти годы! Я была всеядной и крайне благодарной кушательницей - да попросту жрухой! – в отличие от Джея, страшно разборчивого в еде.

Вообще он оказался человеком со странностями. Ложась спать, одевался так, как другие экипируются в горы – носки, теплое белье, самолетные очки. Из своего меню исключил большую половину продуктов, и теперь туда входили только хорошо прожаренное мясо и первоклассная рыба. Джей страдал мигренями и считал причиной своей болезни шоколад, молоко, лук - короче, почти все, что едят нормальные люди. Думаю, что и к сексу он относился с большим подозрением и включил его в рацион только, чтобы не разочаровать меня.

Но все это были такие мелочи по сравнению с тем, что меня любили и баловали! Теперь, зная Джея, я понимаю, как он был щедр со мной – этот расчетливый и очень холодный пожилой эгоцентрик. Я влетала в магазины как ветер и на ходу собирала с вешалок все, что казалось мне достойным внимания. Приехав в Прагу с небольшим рюкзаком, я уезжала оттуда с огромным чемоданом на колесиках – мой одежный голод был еще сильнее, чем ресторанный. Тем не менее, несмотря на такое разнузданное потребительство, на всех пражских фото я выглядела милой и симпатичной, как никогда до этого. Джей был, как он сам говорил, «энтузиастом фотографии» и щелкал меня без перерыва. А по ночам мы рассматривали его фотоколлекцию в лаптопе и я перелетала на несколько часов в благословенную Америку, где мне предстояло вскоре обосноваться навек.

Впрочем, это мероприятие не обещало быть легким. У Джея, как выяснилось, была жена, трое взрослых детей, а бракоразводный процесс еще только начинался. Любимый популярно объяснил мне, что, если в этот период его засекут с любовницей, то большая часть имущества отойдет супруге, а этого он никак не мог допустить. Я пропустила эту информацию мимо ушей, как не вписывающуюся в мои планы. Слово «имущество» было для меня пустым звуком, а в любовь я верила, словно героиня мыльной оперы - какой собственно и являлась в тот момент.

А время бежало, бежало - и неделя счастья подошла к концу. Мы расстались с Джеем, но чувствовали себя одним целым, а потому никакой горечи в этом расставании не было - нас поджидали косули Фритауна и в нетерпении били копытами.

На обратном пути мне предстояло заночевать у подруги, которая жила под Киевом. Той же ночью я оказалась совершенно одна в деревенском захолустье, где высадил меня шофер грузовой попутки. Ни огонька не светилось в этой глуши, ни одного человека не было поблизости, чтобы разузнать дорогу к дому. Чувство опасности, от которого я уже успела отвыкнуть за эти дни, нахлынуло с новой силой. Нет, я не буду больше жить в этой чудовищной стране – ни за что и никогда! Таков был мой вердикт.

Иврит катан

Цурилех, - говорит мне продавец в лавке. - шо ж ты куришь,если и без того кашляешь? На иврите ясное дело. А я думаю, как же это хорошо "цурилех" Это идишский "цурес" + идишское окончание "-еле" + ивритский родовой суффикс "-лех". Горечко мое та й годи - вот как это будет по-нашему. А где оно, наше-то?

А то еще был случай в ульпане. Мора рассказывает: иврит - язык очень живописный. Вот например идиоматическое выражение "ме ров а-эцим ло роим эт а-яар" (за деревьями леса не видать) - вы понимаете, о чем оно?

Еще как понимаю! Я просто вижу, как оно рождалось - в пустыне Негев под развесистым кактусом, это древнееврейское выражение...